načítání...
nákupní košík
Košík

je prázdný
a
b

E-kniha: Это не страшно / Není to děsivé - Evgenij Shurov

Это не страшно / Není to děsivé

Elektronická kniha: Это не страшно / Není to děsivé
Autor:

  Это книга о том, что любовь далеко не всегда приводит к счастью. Иногда ее плоды куда горше и страшнее, ... (celý popis)
Titul je skladem - ke stažení ihned
Jazyk: ru
Médium: e-kniha
Vaše cena s DPH:  50
+
-
1,7
bo za nákup

hodnoceni - 0%hodnoceni - 0%hodnoceni - 0%hodnoceni - 0%hodnoceni - 0%   celkové hodnocení
0 hodnocení + 0 recenzí

Specifikace
Nakladatelství: » Skleněný můstek s.r.o.
Dostupné formáty
ke stažení:
PDF
Upozornění: většina e-knih je zabezpečena proti tisku
Médium: e-book
Počet stran: 132
Jazyk: ru
ADOBE DRM: bez
Ukázka: » zobrazit ukázku
Popis

  Это книга о том, что любовь далеко не всегда приводит к счастью. Иногда ее плоды куда горше и страшнее, чем первые ростки. Доктор Турчин убедился в этом на собственном опыте. Но цена, которую взяла с него судьба за этот урок, оказалась даже слишком высокой... Tato kniha je o tom, že láska nemusí vždy vést ke štěstí. Někdy je plodem mnohem hořčím a horším než první výhonky. Dr. Turchin to viděl z první ruky.

Zařazeno v kategoriích
Evgenij Shurov - další tituly autora:
Recenze a komentáře k titulu
Zatím žádné recenze.


Ukázka / obsah
Přepis ukázky

Skleněný můstek s.r.o.

Vítězná 37/58, Karlovy Vary

PSČ 360 09 IČO: 29123062 DIČ: CZ29123062

© Евгений Щуров 2016

© Skleněný můstek s.r.o. 2016

ISBN 978-80-7534-094-8

©Все права автора охраняются законом об авторском праве.

Копирование, публикация и другое использование произведений

и их частей без согласия автора преследуется по закону.

СОДЕРЖАНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Разве иметь ошибочные идеалы хуже,

чем не иметь их совсем?

Ф. Бегбедер

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Когда пошел четвертый месяц его, с Лыкиным, дежурств через день, по тридцать четыре часа, с четырнадцатичасовымперерывом на все про все, мир вокруг изменился. Потухли краски и оттенки жизни, эмоции куда-то исчезли, еда стала безвкусной, сон перестал давать утреннюю бодрость и, казалось, это –навсегда. Даже то, что «навсегда» – не вызывало эмоций: навсегда так навсегда, до смерти или пенсии. Часто дергалась голова,открывая глаза, вдруг, одно веко стало «западать» и его приходилось открывать руками. Мочиться стало трудновато или наоборот, еле добегал; а пару раз и не добегал... Шел сорок шестой год егожизни.

Несколько лет Иван Николаевич Турчин проработалврачом-терапевтом в провинциальной больнице небольшого южного города. В самом начале его трудовой деятельности было трудно: обилие писанины, обилие пациентов; помаленьку привык,сумел находить свободное время, даже на работе, иногда во вред работе, но, это издержки. Вечерком любил выпить сухого винца, иногда – пива, умеренно, не перегибая палку. Развелся, жил один. Старался побольше читать, следил за своей внешностью и был безумно влюблен в свою замужнюю коллегу, со взаимностью, но без видимых перспектив на семейную жизнь. Это обстоятельство частенько подрывало его внутреннее состояние безмятежности. Приходилось уходить от реальности при помощи упомянутыхнапитков. Курил Турчин немного. К еде относился без пристрастия, спорить не любил, вредным не был, с оппонентом соглашался, но если чувствовал свою правоту – все равно делал по-своему. От работы никогда не бежал, но и лишнего не искал. К больнымотносился с искренним состраданием, но только во время общения. После работы – все немощи прочь из головы!

Неравнодушный врач всегда несчастен, в России, в любой другой стране, неважно. Но везде – по разным причинам. ВРоссии врач страдает от бессилия, в Европе – от всесилия изаморочек Закона, юридического и этического плана. И вряд ли что изменится в мире больных и врачей в ближайшие века, еслиГосподь дозволит нам столь долго впадать в грех. Все Человечество – это больные и врачи, и эти группы людей периодическиперетекают одна в другую. Вот Лыкин и перешел из славной когорты врачей в категорию истинных больных. И дополнительная работа свалилась на плечи доктора сорокапятилетнего. Лыкину жетолько тридцать. Но Лыкин пива выпивает раз в десять больше. И с солененькой рыбкой. А так – мужик неплохой! И куритьпериодически бросает, и до зарплаты в долг всегда дает... Но вот сразил его недуг неясной этиологии.

Отступление.

Самый дурацкий, якобы шуточный, вопрос представителя бесчисленной группы больных:

– А разве доктора болеют?..

Тупо, да?

Но не может же он, доктор Турчин Иван Николаевич,дежурить постоянно! Начались принудительные дежурства тех, кто всегда отвергал дежурства из принципа, от нежелания спать вне дома, по причине наличия несовершеннолетних детей и вообще – а мне надо? Заставить нельзя! Чувство долга? Оно у большинства врачей, медсестер и санитарок атрофировалось и, как рудимент цивилизации, рассосалось, отторглось. Какое-то чувство локтя сохранилось у друга, да нет, просто хорошего товарища,Константина Евгеньевича Шастина, заменившего на время больногоЛыкина на дежурствах.

Вечер. Дежурство, сутки, воскресенье. Он лежит напродавленном диване, уперев взгляд в цветные пятна телика, неосмысливая происходящего. Его же мысли продолжают метаться по просторам виртуальной Вселенной, опережая друг друга вприоритетах, тут же забываются, рождаются новые, ничего в голове не откладывается.

В ординаторскую заглянула медсестра:

– Доктор, в двенадцатой бабке плохо, у окна, справа.Давление нормальное. Посмотрите.

Физическое страдание постороннего человека вызывает у него чувство досады, раздражение от потревоженногокисло-сладкого самопогружения: как прожить до зарплаты.

Входя в палату, он преображается автоматически, этовыработано с годами: на лице сочувственная озабоченность, быстрый собранный шаг, удавка на шее – фонендоскоп.

– Что случилось?

– Доктор, сердце...

– Что «сердце»?

– Болит. Все болит...

– Как болит? Давит, колет, режет, ноет?

– Все болит. Не знаю. Дышать тяжело, болит сердце...

– Сколько уже болит?

– Всю жизнь болит...

Выходя из палаты, на ходу бросает сестре:

– Сделай ей элзепам и анальгин.

В истории дописал в назначения амитриптилин, дапобольше, да почаще.

Что происходит с нашими бабушками? В больнице какмедом намазано! Тянутся в больницу осенью, зимой, как паломники в Мекку. Терапевтическое отделение – без ремонта несколько лет, вонь смеси мочи, старости и табака отбивает желание не только перекусить, даже дышать. К этому быстро привыкаешь, но выйдя из отделения и появившись в нем снова, остро чувствуешь этот запах геронтологии.

– Доктор, в тринадцатой у бабки Стасюк давление двести двадцать.

– Сейчас, подойду.

Восьмидесятилетняя бабка Стасюк – одна из «звезд»местной «терапии» на все времена! Поступила сегодня, с утра, «по скорой». Ложится в отделение практически ежемесячно!Примечательно, что после очередной выписки, она совершенносознательно бросает принимать какие бы то ни было, назначенные лечащим врачом лекарства, кроме любимого, от всех болезней, корвалола, и ждет очередного гипертонического криза, чтобы на «скорой» же торжественно приехать в благословенноетерапевтическое отделение! Нет нужды объяснять ей, что лекарства от давления больному нужно принимать постоянно, независимо от уровня давления. Стасюк дома упорно лекарств не пьет. Из всех препаратов, заслуживающих внимания, для Стасюк существует только эналаприл, который она потребляет уже лет десять и внеимоверных количествах – по шесть и восемьдесятимиллиграмовых таблеток в день. Благо, препарат дешевый.

– Что случилось? Где болит? – Он уже не эмоционален, даже раздражения нет в его голосе.

– Ну, вот, опять, давление прыгает и голова кружится, все в стороны бросает, побилась уже вся, вона, где только синяков нет!

– А что пьете сейчас?

– Да то и пью, что ты мне давеча прописал...

– Как же, помню! И что, все равно давление не падает? А что участковый рекомендует?

– А что, участковый? Нет его сейчас у нас в селе, вот иглотаю горстями энам и, как его, «капоприл» или как его там, иничего, все так же...

– Я же Вам все расписал, что же Вы моих рекомендаций не слушаете? Все лекарства, от давления, надо в вашем возрасте пить постоянно!

– Да дорого все, милый! Это ж полпенсии отдать надо.

– А жить-то еще хочется?

– Да надо бы еще пожить! – вздыхает Стасюк. – Вот быголова не кружилась.

– А давайте мы Вам в мозг новые молоденькие сосуды вошьем, без бляшек холестериновых? Хотя, через год, вы ихснова макаронами, картошкой да жирными куриными потрохамииспортите. Бесполезно!

– Ну, Вы хоть покапайте меня; я, знаете, после десятикапельниц, прошлый раз, месяц себя хорошо чувствовала.

– И только корвалол и глотала... Ладно, ладно, ГалинаМоисеевна, придумаем что-нибудь.

– Уж покапай меня, милый!.. В долгу не останусь.

«Не останешься ты в долгу, уж знаю, не первый раз лежишь, мозги паришь», – думал доктор, плетясь в ординаторскую на свой продавленный диван. Вроде и надоели эти бабульки со своими хворями, жалобами, да без них вообще не прожить –подбрасывают на жизнь, подкармливают слегка: кто денежкой, кто курочкой, уточкой, мяском, яйцами, колбаской, сахаром и прочим съестным. А и то, к слову сказать, всегда дома коньячок с водочкой, вино разное, «самогоночка, на фруктах, чистейшая», конфетышоколадные, мед килограммами! Вообще, лучше бы все этоденежкой!.. А денежка, почему-то раз на раз не приходится: то густо, то пусто, рассчитать бюджет невозможно.

Ещё в советские времена, сердобольная медицинаподсадила наш народ на жесткий фенобарбитал, основной компонент валокордина, корвалола, валосердина и прочих «сердечных»препаратов. Наши старики килограммами выпивают этотфенобарбитал! Раньше им эпилепсию лечили. Сейчас лечат все подряд. Вне России этот препарат без рецепта не купишь. Мы же плодим фенобарбитальных наркоманов, сознательно. Тоже, видимо,политика государства: трудно стало кормить армию пенсионеров. Инвалидам выдают бесплатно лекарства самые дешевые, безучета прогрессивных наработок медицины и фармакологии. Чтобы быстрее сбросить давление бюджетной нагрузки?

– Наташа! Поставь Стасюк «полярку», пусть порадуется. Да амитриптилин не забудь. Я запишу.

– Только быстрее историю отдайте, записанную, мне в шесть смену сдавать, а то будете тянуть до последнего, знаю я Вас.

– Не ворчи, а то ещё кого подложу...

...Состояние Ивана Николаевича Турчина усугублялось. Утром четко выступали на первый план симптомы похмелья:тяжесть в голове, тошнота, слабость, неистребимое желание спать и пить много жидкости. Стали появляться подобия суицидальных мыслей. Хотя алкоголь заскакивал в организм последний раз пару месяцев назад, на день рождения. Стало казаться, будто накануне – много и эффективно принимал этиловую составляющуювсевозможных напитков: «Вчера выпил лишнего. Опять подрался с женой. Голова не хочет слушаться. Монотонно колотит мысль: как же дерьмово вокруг! Надо сходить за пивом. А времени еще мало. Идти пешком – далеко. Придется брать такси. Кружится голова при поворотах. Зачем вчера надрался? Опять наступил на грабли! От граблей болит голова. Тошнотворно звонит мобильник.Привет, Фридрих! Привези пива домой. Крепкого. И три литра сразу. И позвони вечером. Может оказаться мало. Где же жена? Ах, да! Она давно уехала и вышла замуж. Плевать на неё! Скоро будет пиво. Мир примет привычные очертания. Язык начнет слушаться мозга, можно будет осознанно общаться с самим собой хотя бы, раз никого нет рядом. Да и кому я нужен? Такой... А другимстановиться неохота».

Так вела себя голова «с Большого Бодуна» тогда, давно, когда в больницах были лекарства, еще можно было достаточно эффективно лечить пациентов. Если чего-то, импортного, нехватало – на ухо родственникам – доставали сразу и никто из этого не кошмарил докторов! Попробуй сейчас узнай «страховая», что доктор Пупкин посоветовал приобрести для быстрейшеговыздоровления какой-нибудь цераксон, для любимой тещи – штраф плюс полная оплата этого же самого цераксона из своего кошелька плюс большой пистон от начальства, а начальству – дефектурку, это у них так маленькое замечание называется. Дефектуркинакапливаются, собираются в тучки, кучки, начинают нервировать, а там, глядишь, сняли, как не соответствующего. Все для больного! Пациент не должен умереть в больнице! Впрочем, мысль верна – терминальный больной должен скончаться дома, в своей постели, среди родных стен и родственников. У нас почему-то заведомо умирающего больного, с четвертой клинической группой рака, раковой интоксикацией, силой тащат в стационар.

Вот! Сейчас голова мыслит уже не такими короткимифразами, и опыт появляется, и литературку почитываем, и поинтернету лазим, а лекарств все меньше!

– Доктор, чем Вы меня лечите?

– Что есть – тем и лечим!

– А чего есть?

– Да ничего почти и нет, милейший.

– А как же я?

– На все Божья воля!

Двадцать первый век, век полетов в космос, на Марс,передовых военных технологий для изощренных мгновенных убийств одного и целых тысяч вражеских солдат; всяких компьютерных, генно-инженерных технологий, магнитно-резонансныхтомографов, эндоскопических операций, операций в условиях холодовой кардиоплегии, пересадок сердец, печени, легких, почек, яичек, ушей, грудей, пенисов, пластических операций и прочей хрени. В провинции разговор остается коротким:

– Доктор, чем же Вы меня лечите?

– Что есть – тем и лечим!

– А что есть?

– Да ничего почти и нет, уважаемый.

– Как же так?

– На все Божья воля! В храм ходите? Терпите. Тяжело влечении...

– Легко в гробу??

– Сами сказали!..

Хорошие врачи встречаются и среди провинциальных, но те, в Центре, живут много лучше этих, провинциальных. Да и кто не хочет жить лучше и лучше! Нельзя оставаться в одном и том же состоянии на протяжении череды лет, это ниже «современного человеческого достоинства», тем боле, если этот человек – врач, а врач должен расти профессионально и, тем более, в смыслеблагосостояния. А как расти, если утром – настолько тяжело вставать,

что хочется послать все и всех подальше и спать, спать, спать.. А

на работе – в свободную, выкроенную для себя, любимого,ми

нутку, лечь на диван и спать, спать, спать... Депрессия! Синдром

хронической усталости. Все равно, что будет, с кем будет, какбу

дет. Неравнодушный врач, как хорек в зимнюю спячку,становит

ся пассивным и равнодушным, хороший врач – посредственным,

посредственный – вообще никаким, никем, диспетчером,насто

ящим ремесленником, в нехорошем смысле этого слова. Врачу в

провинции некогда быть хорошим врачом: участковый на приеме

обслуживает сорок – пятьдесят человек, ординатор в стационаре

– тридцать. А главное, надо все записать! Посмотрел пациента

– напиши, что-то сделал – напиши, а не сделал ничего, а надо

было – напиши самым подробнейшим образом! Страховыеком

пании рыщут по всем подразделениям отечественнойагонирую

щей медицины, выискивая многочисленные огрехи замученных

врачей. Врачи страховых компаний – сами бывшие врачи, только

они настолько уже не могут работать в практической медицине,

что капитулировали окончательно, согласились стать «шакалами

минздрава», зашибать спокойную деньгу, разгребая говно наших

поликлиник и стационаров, и перестали носить гордое –негор

дое, в наше время, звание врача, а стали просто «экспертами».

Когда-то раньше только патанатомы считались «лучшимидиа

гностами», непогрешимыми в последней инстанции, как Господь

Бог, людьми самой спокойной специальности в медицине. Сейчас

и их проверяют, то же высокомерное племя экспертов страховых

компаний, тоже крайне спокойных и самодостаточных в своей

непогрешимости. Руководящее звено, администрация, к ним не

относятся – им есть что терять, среди них идет постоянная борьба

за жизнь в номенклатуре, за хорошие бабки, за теплые местечки

руководителей, они пилят свой местный бюджетик, оставшийся

от Федерального Большого Бюджетного Дуба Больших Дядек, им

как и нам – тяжело, они тоже потеют, болеют, не спят по ночам,

страдают гипертонией, анорексией и булемией, когда и диареей,

отрываются на домашних и подчиненных, ревут и депрессируют,

да и в бутылочку заглядывают тайком. И становятся самыминастоящими главнюками, в большинстве своем. И нет мира всонме русских врачей! Где она, профессиональная корпоративность? Где сплоченность рядов современных эскулапов? Неткорпоративности, нет сплоченности; есть нездоровая треморнаяконкуренция, грязные инсинуации в коллективах разных уровней, чем выше уровень – тем гнуснее да изощреннее интриги.

Столкновение с неожиданностями сельской жизни – это как на говешку наступить! Впрочем, русская действительность – сплошь неожиданности и говешки. Если бы европеец илиамериканец так часто сталкивались бы с неожиданностями и спокойно переживали их (ну, пусть даже с легким душевным трепетом, как то: вот ведь пришла зима – зараза, нежданно, в декабре) кем бы они стали? Правильно, русскими! Русский – не национальность, а состояние души.

Здорово было бы! Все население Земли, по духу – русские, только у некоторых языки разные и цвет кожи, и все сматериться могут, вот времена!.. Мечтатель ты, Турчин, и фантазер,похмельный!

Врачи на приеме и в стационарах судорожно меряютдавление всем своим пациентам подряд, дабы изобразить, что они их обследуют. Долго, и с умным видом выслушивают шумы легких и тоны сердец, якобы по их легочным и сердечным шумамможно сказать что-то очень конкретное, определенное, доискаться, наконец, до причины болезни и лечить ее, мерзкую, лечить! А годков-то пациенту – за семьдесят, а у врача-то он был последний раз лет этак десять, а то и двадцать назад: «приезжали, давление мерили, а как же! А флюшку дык кажный год таскают делать»! А врачей в селах в десять раз меньше, чем положено по нашимрассейским нормативам, да и самым молодым уж давно затридцатник. Читаем ли мы что новое в медицине? А коров когда терапевту доить, акушерке гусей щипать, детей кормить и в школу отводить, в огороде-садике работать? Муж-то законный, после работысвоей, физически и этилированно усталый, на отдыхе, храпит.Крыша подтекает? Ага! Кто полезет? Конечно рентгенолог, хозяин, а че, не мужик? О чем это вы – о новом в медицине? Знаем и о новом, только это новое стоит в сто раз дороже эналаприла, стрептоцида, ципрофлоксацина и левомицетина, который, кстати, говорят, если втихушку мужу в водку подмешать – рвать будет за три метра, может и рефлекс условный приобретет, если непреставится. А в наших провинциальных больницах лекарственные препараты, выпущенные три десятилетия назад и которые можно перечислить по пальцам рук, до сих пор сражаются с недугами под страшными заморскими названиями; нет компьютерныхтомографов, разве что один-два аппарата ультразвуковойдиагностики на пятьдесят тысяч населения, один рваный тонометр на сорок человек в терапевтическом отделении с одним размером манжеты и на толстую, и на худую руку. Покупка медицинских халатов, ручек, бумаги, пластыря, клея – за свой счет, и много чего другого! Кто-то и денег бабкам дает на лекарства и своилекарства им приносит...

Да! Зашибись! Агонирует медицина. Но пока останется хоть одна клинически мыслящая башка, в каждом отделении, не сетующая на мизерную зарплату, которую совершенно законно можно назвать подачкой или милостыней – будет нашагоре-медицина агонировать еще Бог весть сколько времени! Качественно и эффективно лечить уже не будет... И здоровых уже нет – есть недообследованные.

Так пессимистично рассуждал Иван Николаевич Турчин, лежа на продавленном диване в ординаторской. Так много людей хотят, чтобы я жил, что хочется умереть!

Выскочила следующая мыслишка. Младшему сынупосвящается.

Откуда у тебя появится мудрость? Ты не читаешь книг, не смотришь хороших картин, не трудишься для заработка хотя бы на карманные расходы, не живешь по совести. Откуда у тебясамоуверенность? Да. Молодежь любой эпохи самоуверенна, но обычно иначе: конструктивно революционна – в лучшем случае, преступно анархична – в худшем, а ты – вызывающе пассивен. Кто же тебя будет кормить через несколько лет? Папа врач?Держи карман шире!

А мы стареем:

«Никуда не деться

От собственного детства!

Сами обхохочемся,

Окружающих смеша,

По дороге мочимся,

До толчка не добежав».

«До десяти лет себя не помню, после двадцати – стараюсь забыть», это немного перефразированный Бегбедер, стыдно; осталось в жизни десять золотых лет: тут и первая любовь, первая женщина, первая зарплата, первая подлость, никем незамеченная, принесшая дивиденды.

Насколько доктор не суеверен, в отделении творитсякакая-то бесовщина: скажи запретную фразу – обязательнопроизойдет как всегда и как не надо. Общение врачей и среднегомедперсонала или сводится к минимуму, или всегда произносятся одинаковые слова, как заклинания: не напомнит Наташа доктору, чтобы быстрее историю болезни написал, не будет над душой стоять – точно, к концу её смены «скорая» тяжеленькогопривезет. Вспомнит кто вскользь: что-то давно у нас Глюкина нележала – ровно через час звонок из приемного: Глюкину привезли, придите посмотреть. Слова «давненько у нас никто не помирал» вообще под запретом; кто вдруг ляпнет – в один день «законпарных случаев»...

Вперед, на диван! Люблю я вас, воскресные дежурства! В будни толпы озабоченных сбитых с толку медработниковсреднего звена носятся взад-вперед исполняя распоряжения старших по званию. В воскресенье все по-другому. К инструментальнымобследованиям готовить никого не надо, клинические анализыкрови с утра кромешного не берут. Гладкие бутылочки с растворами для внутривенных капельных инъекций, как снаряды, ужезаряжены, и ровными, красивыми, блестящими рядами теснятся на условно стерильных столиках, ожидая своей участи воткнуться иглой в склерозированную старостью вену и излиться вдряхлеющий организм, подпитав противоестественным образомживительной влагой. Сколько раз доктора говорили своейгеронтологии: пейте жидкость через рот, полтора литра в день и больше, у кого нет противопоказаний. Все без толку! Двести – четыреста миллилитров, но через вену! Как же – лечение! Потерянноепоколение больных! Пытались назначать капельное введениепрепаратов строго по показаниям: сколько было жалоб главному и в «страховую»! Отказались, только бы жалоб не было. Мы – сфера обслуживания. Бейте нас по головам всех и всем, чем попало! А насколько приятно врачу, с верхним образованием, чувствовать себя «сферой обслуживания»? Как продавец за прилавкомпродуктового магазина, рыбного, овощного, официант в ресторане и еще много каких фантазий на эту тему.

Любит Иван Николаевич воскресные дежурства! Коллеги завтра, с постными лицами, потянутся на работу, с тоской отгоняя мысли о целой рабочей неделе впереди. А ты, с утрапонедельника, уже на работе проснулся, если не сдох, конечно! В воскресенье начальства нет, сестры расхлябаны, не шугаются от глаз всякого вида начальства, которое отдыхает, больные спокойнее, истерик заметно меньше – демонстрировать-то свою немощь некому,дежурные врачи стараются прятаться по своим ординаторским, а то и затаиться в реанимации, куда не пускают.

Воскресные дежурства чреваты другого роданеприятностями: наш народ как привык? Ну, заболело, а вдруг пройдет? А оно не проходит. Ну, еще подождем! А оно не проходит. Вечер уже, а дома-то уже страшновато оставаться и – куда? На прием кдежурным врачам! Вот вечером и начинается амбулаторный прием,почище, чем в поликлинике! До одиннадцати часов дежурныеврачи со скрежетом зубовным отфутболивают хроников, паникеров, депрессиков. И только после одиннадцати начинается настоящая ночная больничная жизнь: идет перемешивание отделенческих тружеников по половому и алкогольному признакам. Дежурство на Новый год – совершенно особый случай! Это действо,вкратце можно охарактеризовать как замедленное оказание экстренной медицинской помощи легкоранеными врачами и медсестрами.

Устал от работы, бедняга, перегорел! Но – другого ты, Иван Николаевич, делать не умеешь! Терпи!..

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дежурство было в разгаре, доктор лежал на своемпродавленном диване, подкрадывался вечер. В дверь ординаторской постучали.

– Да! Войдите! – кричит док, не вставая со своего места.

В ординаторской оказываются средних лет женщина имужчина, негромко спрашивают:

– Вы Иван Николаевич?

– Точно, – ответил Турчин, поднимаясь с дивана.

– Простите, что помешали отдыхать.

– Ну, что Вы! Просто прилег, еще до завтрашнего вечераработать.

Было заметно, что посетителям неловко начать разговор, ради которого они пожаловали. Мужчина выглядит довольно импозантно, с холеным, добрым лицом, без тени заносчивости. Женщина весьма миловидна, стройна, невысока, на лице и шее мелкие морщинки выдают возраст: за пятьдесят. «Нажалобщиков не похожи, так, может рублем одарят за попечениеродственника», машинально подумал Турчин.

– Иван Николаевич, простите еще раз, – начал мужчина. – Мы насчет Миловановой, Екатерины Григорьевны, у Вас, впятнадцатой лежит.

Доктор мгновенно вспомнил тихую, но полностьювыжившую из ума, чистенькую бабулю, с постоянной формойфибрилляции предсердий. Бабка входила в ту категорию пациентов, которые практически не нуждаются в стационарном лечении, а только в адекватном домашнем уходе и наблюдении участкового терапевта.

– Вполне сохранная бабушка, давление нормальное, ритм нарушен уже очень давно, но его частота за рамки допустимых параметров не выходит, пациентка нуждается только в уходе,коррекции поведения и приеме сердечных гликозидов.

Мужчина и женщина немного помолчали, помялись, не зная, как продолжить разговор. Наконец, женщина начала:

– Видите ли, доктор, мы живем не здесь, достаточнодалеко, нам трудно часто посещать маму, а сиделки от нееотказываются. Месяц-два ее терпят, затем уходят, не выдерживают. В дом престарелых не берут, там столько формальностей и ужасная очередь!

– У нас просьба иного плана, – вступил в разговор мужчина. – Меня зовут Виктор Петрович, жена – Анна Николаевна,извините, сразу не представились. Вопрос в том, сколько мама еще сможет прожить, только честно?

– Ну, знаете, дорогие мои, на все Божия воля! Насегодняшний момент я, например, не вижу причин в скорой смерти, нет никаких объективных медицинских предпосылок. Вот и говорю – на все воля Божия. Вообще христианин должен умирать дома...

– Мы можем забрать ее домой? – быстро спросила АннаНиколаевна.

– Конечно! Рекомендации по лечению я дам, а дальше пусть участковый наблюдает, и психиатр.

Женщина и мужчина замолчали, переглянувшись. Виктор Петрович откашлялся.

– Можно мы присядем? – спросил он.

– Да, конечно, извините, что не предложил,присаживайтесь! Чай, кофе?

Анна Николаевна сглотнула слюну.

– Если можно, кофе. Мы Вас не отвлекаем?

– Что Вы! Не переживайте, вызовут – подождете здесь. Вы же о чем-то хотите со мной побеседовать?

– Да, Вы правы, – сказал сдавленным голосом мужчина.

– Ну, тогда сначала кофе! – Турчин вдруг оживился отстранности ситуации и с нетерпением ждал ее развития, хотя и снекоторой опаской, слишком таинственно вели себя посетители.

Он включил общественный «Тефаль» и стал расставлять кофейные приборы. На столе появились сахар, кофе, АннаНиколаевна достала из сумочки небольшую коробку шоколадных конфет.

В дверь заглянула Наталья.

– Ну, что, Иван Николаевич, где история Стасюк?

– Все, Нат, иду на пост и пишу при тебе.

– Мне же скоро смену сдавать, – заныла медсестра,закрывая дверь.

– Извините меня, хозяйничайте, – сказал Иван. – Мне кофе – две ложки, две сахара, я через пять минут буду. Извините.

По больничному коридору туда-сюда сновалибабушки-пациентки, или пансионерки, точнее будет, кто с родственниками, кто группами, парами, на посту – небольшая очередь за порцией измерения давления. Медсестра Наталья крутилась безпередышки – конец смены, а документации – немерено, еще не готовой. Кто придумал в наших больницах такое количество журналов, тетрадей, листиков, книг учета? У медсестры отделения времени свободного практически нет: то процедуры, то писанина.Писанина отнимает, пожалуй, восемьдесят процентов рабочеговремени. Бытует даже врачебная шутка: ребята, больные нам мешают – писать про них некогда. Компьютеров понаставили, зачем, если все данные по три раза дублируются от руки?

«Чего же они там удумали?», размышлял Иван Николаевич, машинально дописывая историю болезни. Наталья стояла наддушой, мысленно подгоняя врача.

– Все! Забирай! Ну, ты и вредная, мертвого достанешь. Как с тобой муж живет?

– Потому еще и живет, что вредная, так бы спился ужедавно.

Иван Николаевич вернулся в ординаторскую, где стоялароматный запах кофе. На столике дымились парком три небольшие кофейные чашечки.

– Как просили, две на две ложечки, – доложила АннаНиколаевна.

– Спасибо!

Пока рассаживались, Виктор Петрович что-то проговаривал себе под нос, совсем неясно и тихонечко.

– Нас тут никто не может слышать? – спросил он, чутьгромче.

– Не думаю, что провинциальная больница можетпредставлять собой какой-либо промышленный или военный интерес.

Посетители юмора не оценили, оставаясь серьезными.

– Видите ли, уважаемый Иван Николаевич, дело нашенастолько деликатного свойства, что не может быть рассмотрено под определенным мещанским углом зрения, и не нуждается в посторонних свидетелях.

– Говорите, я слушаю, – подбодрил Турчин.

Виктор Петрович излагал, глядя на Турчина, его супруга разглядывала свои ухоженные руки.

– Наша бабушка прожила долгую и достойную жизнь. Мы все ей безгранично благодарны, пытаемся создать еймаксимально комфортные условия дома, но в последние год-два мы нечувствуем в ответ ни человеческой благодарности, ни теплоты, ни спокойствия. Она становится домашним деспотом, тираном, за ней нужен постоянный уход, даже не столько помощь вобслуживании себя, сколько зоркий глаз. Екатерина Григорьевна всех нас подозревает в подготовлении каких-то козней против нее и сама начинает действовать, чтобы, якобы, опередить нас. Она создает нам в быту всевозможные трудности, мне даже не хочетсяговорить о них. Думаю, Вы меня понимаете! Мы также понимаем, что это органические изменения в головном мозге, которыеневозможно устранить.

Виктор Петрович замолчал. Анна Николаевна произнесла, как выстрелила:

– Доктор, мы Вас очень хорошо отблагодарим, еслибабушка не выйдет из больницы, поймите нас правильно! Намневозможно уже оставлять ее дома одну, а о гостях мы и думатьзабыли. Помогите! – и уже тише добавила: – Десять тысяч долларов! Аванс – сразу!

И покраснела. Тут же румянец появился на лице Виктора Петровича. То ли воздействовал горячий кофе, то ли живая еще совесть подкинула адреналин в сосуды.

Иван Николаевич смотрел в пол и молчал. Странно, вголове бушевала пустота! Молчали и гости. Иван сделал глоток кофе, еще один, как бы растягивая время, и неожиданно будничносказал:

– Я согласен.

Напряженные лица Виктора Петровича и Анны Николаевны расслабились, на них даже появилась легкая улыбка. АннаНиколаевна тут же открыла сумочку и протянула Ивану Николаевичу толстенький пакет.

– Как только Вы позвоните нам, что уже все – мы привезем вторую половину. Конечно, на вскрытие ведь не будете посылать, возраст?

– Думаю, что нет, справку о смерти сам выпишу.

– Оставьте Ваш телефон, доктор, – попросила АннаНиколаевна.

– Конечно! И Вы свой оставьте, я позвоню.

Гости поспешно поднялись из-за стола, поблагодарили за кофе и, как ни в чем не бывало, стали прощаться.

– Мы еще к бабушке зайдем. Здесь-то она тихо себя ведет?

– Соседки не жалуются. Ну, до встречи!

Иван пожал руку мужчине, приложился губами к дамским пальчикам. Левый карман халата приятно оттопыривался.

Деньги во все времена, в любом виде, имели наиболеепритягательную форму: то были красочные бумажки, слитки серебра или золота, красивые раковины, жемчужины, бычьи головы. Для каждого отрезка исторического времени символом благополучия в основном служили денежные знаки, а не предметы обстановки. Деньги никогда не облегчали участь человека, но и необременяли его своим количеством.

Иван Николаевич, не закрывая на ключ ординаторскую,достал из левого кармана пакет с деньгами. Пачка долларов хорошо пахла и была приятно толстенькой. Иван пересчитал:стодолларовых бумажек оказалось ровно двадцать, остальные – десятки и полтинники, и серии, и номера не повторялись. И помятость их была неодинаковой. Иван вытащил наугад одну бумажку ипонес её в процедурный кабинет, включив кварцевую лампу. Слово «взятка» не засветилась. «А может, там и совсем другиеметодики?» – подумал индифферентно Иван и положил банкноту вкарман.



       
Knihkupectví Knihy.ABZ.cz - online prodej | ABZ Knihy, a.s.
ABZ knihy, a.s.
 
 
 

Knihy.ABZ.cz - knihkupectví online -  © 2004-2018 - ABZ ABZ knihy, a.s. TOPlist