načítání...
nákupní košík
Košík

je prázdný
a
b

E-kniha: Kavkazské povídky - Alanka Urtati

Kavkazské povídky

Elektronická kniha: Kavkazské povídky
Autor:

Аланка Уртати «Кавказские новеллы» Аланка Уртати – российская писательница, член Союза писателей Москвы ... (celý popis)
Titul je skladem - ke stažení ihned
Jazyk: ru
Médium: e-kniha
Vaše cena s DPH:  52
+
-
1,7
bo za nákup

hodnoceni - 0%hodnoceni - 0%hodnoceni - 0%hodnoceni - 0%hodnoceni - 0%   celkové hodnocení
0 hodnocení + 0 recenzí

Specifikace
Nakladatelství: » Skleněný můstek s.r.o.
Dostupné formáty
ke stažení:
PDF
Upozornění: většina e-knih je zabezpečena proti tisku
Médium: e-book
Počet stran: 251
Jazyk: ru
ADOBE DRM: bez
Ukázka: » zobrazit ukázku
Popis

Аланка Уртати «Кавказские новеллы» Аланка Уртати – российская писательница, член Союза писателей Москвы и России. В СМИ о ее произведениях пишут, что они обладают «той же мощной энергетикой, которая питала самых великих представителей русской литературы, таких как Пушкин, Лермонтов, Толстой». Ее творчество называют «свежей струей в сегодняшней русской литературе», она пишет хорошим стилем и чистым русским языком, от которого российский читатель за прошлые годы, если не читал классику, мог отвыкнуть, придавленный пошлостью и цинизмом сверхновой литературы. В данной книге собраны ее наиболее выдаюшиеся произведения, такие как: «Пойдем в Цветлин», «Джокер», «Поездка на Кавказ» и многие другие.

Zařazeno v kategoriích
Alanka Urtati - další tituly autora:
Recenze a komentáře k titulu
Zatím žádné recenze.


Ukázka / obsah
Přepis ukázky

SKLENĚNÝ MŮSTEK

KARLOVY VARY 2015

Аланка Уртати

Кавказские

новеллы


Skleněný můstek s.r.o.

Vítězná 37/58, Karlovy Vary

PSČ 360 09 IČO: 29123062 DIČ: CZ29123062

© Аланка Уртати 2015

© Skleněný můstek s.r.o. 2015

ISBN 978-80-87940-66-2

Аланка Уртати - российская писательница, член Союзаписателей Москвы и России. О ней пишут в СМИ, что она взяла себе благородную задачу заново знакомить с Кавказом россиян, которые за время перестройки и разлома страны, или забыли, или уже не знают его.

О ее произведениях пишут, что они обладают «мощнойэнергетикой Кавказа, которая питала самых великих представителей русской литературы, таких как Пушкин, Лермонтов, Толстой».

Ее творчество называют «свежей струей в сегодняшней русской литературе», она пишет хорошим стилем и чистым русским языком, от которого российский читатель за прошлые годы, если не читал классику, мог отвыкнуть, придавленныйпошлостью и цинизмом сверхновой литературы.

Теперь Аланка Уртати вышла за пределы своей страны,чтобы рассказать миру о своем Кавказе, который считает удивительной страной внутри России.

СОДЕРЖАНИЕ

МНЕ СНИЛОСЬ, ЧТО Я БАБОЧКА

ВОЛК, ВОЛК...

ДАР ЦАРИЦЫ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

ДЖОДЖР

I.

II.

III.

I V.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

XII.

XIII.

КАВКАЗЕЦ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

8.

9.

10.

КОВЧЕГ НАИРЫ

ЛАМИНКА

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

Вместо эпилога

БАЛЛАДА О ЛЕРМОНТЕ-СТИХОТВОРЦЕ

I.

II.

III.

I V.

V.

VI.

НАРТЫ И ДАЛИМОНЫ

Глава 1. Караван большого ущелья

Глава 2. В стране поздних Нартов

Глава 3. Жизнь в горах

Глава 4. Всякий люд на дорогах жизни

Глава 5. Печаль по А-Лани

ПРЯМОЙ ПУТЬ ПО КРУГУ

ПОЙДЕМ В ЦВЕТЛИН!

Часть I. Первопричина Цветлина

Замок на горе

Мужской принцип Цветлина

Путь в Нидерланды

Встреча в Пуле

Часть II. Приди в мой дом

Гости Штефана

Иво и Габриэл, цветлинцы

Лена и Марко

Ёжи и Кира

Бранко и Снежана

Давор и Аида

И все любители «belot»

Часть III. Зимой в горах

Возвращение в Цветлин

В поисках утраченного...

Кредит, силки и чашка кофе

Массагетская царевна

Штефан и Лара

Выстрел в спину Цветлину

Ночное происшествие

Открой свое сердце

ПОЛЕТЫ НАД КРЫШЕЙ МИРА

I.

II.

III.

I V.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

ОТДАЙ СВОЙ ПРАЗДНИК ДРУГУ

ПТИЦЫ, ЛЕТЕВШИЕ ЗА БОГОМАТЕРЬЮ

Спасатели

Детский городок

В бездне Беслана

Ангел

Бесланский класс...

Философия смерти

Малыш

Светящийся крест

Сон Ирины

Возвращение?

ПУШКИН И ДРЕВНЯЯ АЛАНИЯ

ПРАЗДНИК СВЯТОГО ГЕОРГИЯ

ИЗ СТАМБУЛА В КОНСТАНТИНОПОЛЬ

ПОЕЗДКА НА КАВКАЗ

ХУДОЖНИК

I.

II.

III.

НОРА ШВЕЙЦЕР

I.

II.

III.

I V.

V. Из цикла «Рассказы для Валерии»

МНЕ СНИЛОСЬ, ЧТО Я БАБОЧКА

Мое восхождение началось от плато – выше, к поднебесью. От слабости мне это плохо удавалось, и я опять шла на полусогнутых ногах.

Открытая калитка беспомощно висела. Я прошла через пустынный двор, в нем больше не было жизни. Перед дверью я остановилась. Когда-то давно отец сказал про мое внутреннее зрение, теперь я понимала, что оно означает: я чувствовала, что в доме кто-то был.

Долго, очень долго я стояла на пороге, а потом в отчаянии забарабанила в дверь. Я била обеими руками и кричала:

– Открой мне дверь! Ты вернулась, я же знаю, что ты вернулась!

Это было безумие с моей стороны так кричать. Я испытывала боль вгруди. Та боль, что скопилась за недолгую мою жизнь, вдруг превратилась во что-то огромное, оно разрывало меня изнутри. И некуда было деться от этого, не было в мире такой стены, которая заслонила бы меня.

Дверь вдруг подалась, от неожиданности я упала на колени и закрыла лицо руками. Я боялась увидеть того, кто вышел...

* * *

Старуха иногда смотрит на меня, не надоедая взглядом. Это она везет меня в глубь гор, хотя я вижу ее впервые. Она попросила отдать ей меня, и меня отдали.

Что-то есть во всем – в горах, в дороге, в этой женщине, в чемневозможно разобраться. Только все время что-то чувствуешь, и ты одинока в этом.

Заглядываю в бездну пропасти, но там, внизу, никак себя не ощущаю. Я наверху, парю в маленькой коробочке автобуса, пропахшего пыль, бензином и летними яблоками.

Теперь мы едем уже не по асфальту, а по осыпи камней, у всех дрожат щеки, а у меня сотрясается все внутри. Нас восемь пассажиров, девятый шофер, мы плывем по горному серпантину – слева над пропастью, а справа жмемся к скалам, нависающим над нами.

Мне не страшно, просто внутри что-то тоненько мучает, не отпускает и кажется, что оно вот-вот прорвется, и все обрушится на нас. Меня даженачинает тошнить, старуха могла бы заметить, я, наверное, бледная.

Но как раз в это время она не поворачивается ко мне, и я вижу ее какой-то особенный профиль, по которому никак не догадаться, сколько же ей лет. Для меня она старуха; ей, наверное, тридцать лет.

Автобус напоследок рыкнул, дернулся – приехали. Она кивает мне, и мы уходим вдвоем по узкой дороге, берущей резко вверх над плато, на котором уже ставший маленьким для нас автобус разворачивается и ползет назад.

Она вдруг забрасывает все концы своего огромного платка на голову, получается неповторимый убор, но это нагромождение спасает ее голову от солнца, в то время как мою нещадно печет.

Теперь я вижу ее узкую спину, размеренную походку. так я могла бы идти только по ровной дороге. Идем – она, будто сосуд на голове несет, стройная и высокая, а я – на полусогнутых ногах.

Меня больше не тошнит, все нутро словно вынули из меня. Я еле плетусь, но ни за что не спрошу, долго ли еще идти.

Мы пришли в тот самый момент, когда мне было уже все равно, сколько идти. Во дворе, обнесенном низким забором горного сланца, стоялоглушительный шум от коз и птицы.

Ковчег дедушки Ноя! И я ваша теперь, дорогие мои звери, я с вамитеперь! Ей, видите ли, скучно стало, и она выпросила меня у моихродственников.

Тут она наметила ястребиным взглядом жертву – пеструю курицу, и та сразу начала носиться по двору, чувствуя близкую смерть.

Но ведь не станет же старуха отрывать ей голову сама. Выйдет, наверное, с курицей подмышкой и с ножом в руках и будет поджидать какого-нибудь мужчину, а представить прохожего – здесь же конец пути, самый верх под небесами, сюда однажды забираются, чтобы забыть все, что внизу.

Она взяла свою курицу, добытую в дебрях сарая, и ушла по дороге вдругую сторону от нашего пути сюда.

Как только солнце закатилось за вершину, в одно мгновение всепомеркло. Вмиг потянуло холодом. Я вошла в дом и огляделась. В таком доме,конечно, нет ни книг, ни музыки, ни ванны. Ничего нет.

Пока она растопит печь... Я голодна и не скажу ей об этом, но внутри всё гаснет, и от дорожного волнения и любопытства не остается и следа.

Когда курица будет готова, она мне уже не будет нужна, я хочу естьсейчас. И с дороги я хочу спать, но она, пока не приготовит поесть, не догадается уложить меня.

Мне холодно и противно. Я уже ненавижу этот дом и испытываю лишь раздражение от всего, что меня окружает.

Когда приходишь в чей-то дом впервые, то видишь какие-то вещи и хоть один уголок, в котором хочется в дождь забраться под плед и посидеть с книжкой.

В этом доме нет ничего, что могло бы понравиться. Интересно, долго ли она заставит меня здесь гостить?

Старуха пришла и принесла уже ощипанную курицу с болтающейсяголовой, и конечно, сырую – разве могла она свариться за это время? Но на блюде у нее оказались горячие пироги, необычайно вкусные.

Тут до нее дошло, что я умирала от голода и усталости, и она быстропостелила мне постель. Я провалилась в бездну сна.

Утро встретило меня ослепительным солнцем и шумом животных водворе. Я встала и увидела весь этот поднебесный мир.

Вслед за козами я отправилась по склонам, откуда виднелась древняя,узкая и высокая сторожевая башня. Когда-то в момент опасности там зажигали огонь и передавали сигнал от башни к башне.

Вслед за козами я пришла на альпийский луг, собрала там большой букет цветов и горной мяты для чая.

Моя старуха весь день пыталась меня приласкать. Она приготовилавкусные пироги с тыквенной начинкой, мы сидели на крыльце и ели. Я съедала серединку пирога, а края скармливала курам и ягненку.

Тина, так звали мою старуху, расспрашивала о Дине, моей мачехе, но мне не хотелось думать о Дине. Я протягивала кусочек пирога ягненку, он брал его так трогательно, что ладоням было щекотно. Куры зорко высматривали одним глазом, куда упадет крошка. Забавно было так обедать.

Она, кажется, спрашивала о мачехе. Папа долго не женился после моей мамы, а все родственники в каждый его приезд приставали к нему, чтобы он женился, они говорили, что мне нужна мама.

Когда его познакомили с Диной, все увидели, что он поразился еекрасоте. Теперь они живут в Сирии, где папа давно работает в посольстве. А я живу у тети, его старшей сестры.

Возможно, моя тетя добрая женщина, но мне невозможно привыкнуть к ее голосу.

Она рассказывает веселую историю, а кажется, что она кричит ивыкатывает глаза. Ее нимало не заботит, что в доме все хорошо слышат. Дядя очень тихий человек, а мой двоюродный брат имеет абсолютный музыкальный слух.

Так говорит мой папа, он ему привозит джазовые диски, потому чтобольше всего на свете мой брат любит джаз.

У него есть пластинки, на которой слепой негр поет о Голубых Гавайях. Хриплый такой, печальный голос.

А у тети есть привычка – говорит фразу, а со второй половины сама себе вторит, например:

– У меня от твоих странностей голова кругом идет, – это она мне – ...и голова кругом идет. – И так постоянно.

Странности – это моя «манера никогда не спорить, смотреть искренними глазами, а делать по-своему». Когда она начинает это говорить, я надеваю наушники, которые привез мне папа, и снаружи остаются ее губы.

Я ничего не делаю плохого, просто я сама по себе. Поэтому тете кажется, что она не справляется с моим воспитанием.

– И что тогда скажут все!, – сокрушается она.

А больше всего она будет виновата перед братом, моим отцом, потому что сама настояла на том, чтобы он женился на моей мачехе. И теперь непоймешь, довольна она этим или сожалеет.

Она мучает меня своими подозрениями, что у меня появились «плохие» подруги, которые обязательно испортят меня.

– Сейчас такое время, – говорит она – очень много плохих девочек... И очень много плохих девочек.

А моим подругам больше всего нравятся мои красивые вещи. Они ходят в них, пока родители не спросят, откуда у них такие вещи, и не вернут тёте.

Тётя всякий раз перед всеми гладит меня по голове и со вздохомобъясняет – несчастная девочка. А с её привычкой все повторять, я слышу это многажды, многажды...

Иногда я могу её ненавидеть...

* * *

Под тем рисунком стояло: «Мне снилось, что я бабочка». АмандаПлоуден, 10 лет, Великобритания. Она была моей ровесницей. Я тогда сказала папе, что Аманда от чего-то страдает.

Он после этого попросил каталог Всемирной детской выставки наанглийском языке, внимательно перелистал его, а потом кому-то сказал, что у меня внутреннее зрение, и что мне будет трудно жить.

Про зрение я не поняла и обрадовалась, что мне будет трудно, значит, папа не уедет больше. Но папа вскоре женился на Дине и уехал.

А с тех пор, как у меня в Сирии родился брат, они давно не приезжали, потому что малышу было вредно менять климат.

Однажды я совершила безумный поступок – написала Аманде Плоуден в Бирмингем письмо. Я послала ей массу ошибок по английской грамматике, правда, заранее извинилась за все ошибки.

Через два с половиной месяца от нее пришел ответ. Мне перевела это письмо старшая сестра моей одноклассницы, она учится в университете.

Аманда писала, что не понимает, отчего это я, такая здоровая и красивая девочка, как на фотоснимке, где стою с папой в детском парке, могу быть всегда такой печальной. Она написала почему-то «всегда», как будто знала меня.

Аманда всегда весела. Правда, в недавнем прошлом ей пришлось кое-что пережить, и теперь её возят в кресле.

Тогда и случилось то, что ей приснилось – она была бабочкой, у нее были крылья. И чтобы это осталось навсегда с ней, она нарисовала свой сон.

А мама сказала, пусть этот рисунок путешествует по всему миру, ипослала его на конкурс, так он попал и в мой город.

Я приколола к стене снимок – Аманда в кресле, рядом ее мама, обесмеются, а позади большой красивый дом, какого я не видела никогда в жизни. У него, как у человека, есть имя «Файнхолл», по словарю – прекрасный дом.

Так он и запал мне в душу вместе с девочкой, летающей во сне бабочкой, ее счастливой мамой, сеттером Джерри, у которого на коричневом носу белое пятнышко.

Аманда спрашивала в письме, предполагаю ли я, когда вырасту, посетить Файнхолл. Я тщательно выписала в ответном письме фразу: «Я предполагаю посетить Файнхолл».

Аманда с мамой часто сидят с атласом в руках и обсуждают маршруты их будущих путешествий по свету, потому что, как говорит мама, Аманда в кресле видит тот же самый мир.

И тут со мной что-то случилось, я стала покрывать стены своей комнаты открытками, наклейками с разными странами и городами. Часть из нихпривозил когда-то папа, другую часть я вырезала из журналов.

Вокруг меня появился необозримый мир, а в центре, посреди Англии – Файнхолл, место, где живет Аманда, не ступающая на землю ногами,счастливая бабочка.

Я скиталась по домам многочисленных родственников, но мысленно всегда обращалась к одному и тому же месту. Мне предстояло тольковырасти, чтобы найти это место.

* * *

Я знаю много домов, мое открытие заключалось в том, что в богатых и бедных домах моих родственников мне хуже, чем здесь, в доме Тины. Только меня не оставляло чувство, что для Тины это временное пристанище, такое же, как для меня.

Здесь не было дома, но потом я поняла, что Тина решила его создать. Она как будто взяла меня навсегда и никому не собиралась отдавать. А то, что тетя с дядей уехали из города, передав, что я могу здесь провести все каникулы, Тине было только на руку.

Она вдруг стала из магазинов, непонятно где находившихся, привозить различные вещички. Наверное, она растрачивала таким образом все свои деньги. И бедное жилище Тины с каждым разом преображалось. Оно нестало богаче, оно стало уютней. А может быть, я стала привыкать к нему.

К нам даже попала роскошная, расписанная золотом и глазурьюсахарница.

Мы пили чай, настоенный на травах, которые я собирала на альпийских склонах, любовались нашей сахарницей, а рядом из японских наушниковслепой негр пел о Голубых Гавайях. Тина смотрела на меня, улыбаясь. Нам было очень хорошо.

Я тоже украшала жилище, писала акварелью картинки, которые Тинаповсюду развешивала. Мне пришла в голову мысль обновить старый и совсем облезлый ковер, на котором вместо узоров проступала стершаяся зала скоролевой на троне и придворными.

Тина рассказала, что это грузинская царица Тамара принимает послов, бабушкин ковер. И если не прикасаться к нему, а только смотреть, то наша комната включала в себя ожившую дворцовую залу.

Мы сами делали хлеб, пили с ним козье молоко. Я загорела. Тинарадовалась, глядя на меня, и говорила, что меня теперь не узнать, из бледной и хилой девочки я превратилась в красавицу с розовыми щеками.

* * *

Как-то я подумала о Тине, что она как будто ходит под чьим-топристальным взглядом. Как будто кто-то есть, кого я не вижу.

Иногда она могла весело смеяться и становилась моей ровесницей,тринадцатилетней девочкой, а потом могла застыть и снова стать старой.

Однажды проехал на лошади мужчина, который оповестил всех жителей ущелья о чьей-то смерти в селении под нами. Тина собралась, за нею зашли другие женщины.

Я пошла их проводить и долго еще стояла на выступе скалы, смотрела, как они в черных одеждах вереницей сходили вниз.

Тина выделялась среди них не только своей походкой, она не былапохожа ни на кого вокруг меня.

Поздно вечером она появилась с покрасневшими от слёз глазами. Я ждала её и спросила, отчего она так плакала, ведь умершая старуха была ей чужой.

Тина ответила, что чаще всего на похоронах каждый плачет о своем горе, а покойник всегда предлог наплакаться вволю.

А через несколько дней ночью я стояла босиком под дверью другойкомнаты и слушала мужской голос, который говорил с Тиной:

– ...тебе всех жалко, Тина, кроме меня. Сейчас ты уговариваешь меняполюбить эту девочку. Я полюблю ее когда-нибудь, но почему ты губишь моего ребёнка в зародыше? Носишь-носишь, а потом что-то случается, и всерушится.

Тина плачущим голосом ответила ему:

– Может быть, это всегда было невозможно. В этот раз я особенно молю Бога и очень осторожно хожу. Наверное, это последний раз для меня.

– Тина, – воскликнул мужчина, – ты хочешь сказать, что ты опять...?Почему же ты не вернешься? Как ты можешь жить здесь, ведь это же не дом! Только вернись, я не позволю никому сказать тебе даже слово...

Я вернулась на свою постель и накрылась одеялом с головой, потому что одинаково боялась и слов, и тишины из-за той двери.

И тут открылось мне, что Тина всегда, каждый час ждала этого человека. И меня взяла потому, что ей невыносимо было ждать одной. Она дождалась, и теперь, когда они выйдут из той двери, их будет трое.

Я стала думать о том, кто в этом мире ждёт меня. Дэна задариваетвещами, которые мне вовсе не нужны, чтобы я не плакала и не цеплялась за папу, когда они уезжают.

А тётя на людях совсем не такая, как в доме. Может, она и любит меня, но ведь не больше своего единственного сына, а всем старается объяснить, что больше.

Все почему-то притворяются друг перед другом, что любят меня больше своих детей, хотя все понимают, что это невозможно. Наверное, у них это верх приличия – так говорить.

Я долго плакала и очень от этого устала, и еще что-то во мненакапливалось, непонятное что-то. Рано утром я встала и пошла по склону, где всегда пасла коз Тины.

И там, за склонами, вдруг открылось: он, как сказочный зверь, распластался и сверкал на солнце своей белоснежной шкурой.

И я пошла по ослепительной дороге, соскальзывая с ледяных глыб врасщелины, но это не пугало и не останавливало меня. Я знала, я всегда знала, что такой особенной дорогой можно прийти в прекрасный дом.

Все случилось в одно мгновение – сияние льда ослепило меня. Когдасознание мое прояснилось, я почувствовала нестерпимую боль в левомколене. Спина упиралась в ледяную стену, а когда я попыталась повернуться, то уперлась в ледяные стены плечами. Мне было холодно, очень холодно, мне было больно.

Надо было переждать, пока пройдет боль и попытаться выбратьсяотсюда. Больше всего на свете мне хотелось согреться, но снизу и с боков был лёд, наверху была узкая полоска неба, залитого солнцем, его лучи не проникали в эту щель.

Мои зубы стали стучать, я стала тихонько завывать, как брошеннаясобака. Скоро голос охрип, я продолжала зазывать, глядя на узкую полоску неба.

Неизвестно, сколько же времени прошло, но я стала согреваться. Тепло все больше окутывало меня, а боль и тяжесть стали уходить, мне становилось легко и спокойно.

Еще никогда мне не было так спокойно и хорошо, будто ко мнеприближалось счастье. Я затрепетала, ожидая его.

И это чувство не обмануло меня – за спиной, где был только лед,появилось что-то легкое и прозрачное, которое я видела, хотя не поворачивала голову. Это были мои крылья.

И вдруг неожиданно для себя я почувствовала, что могу оттолкнуться от ледяной стены и взлететь навстречу голубому сиянию неба.

Я легко поднялась над моею щелью и наверху увидела летящуюнавстречу мне большеглазую бабочку – Аманду. Мое сердце рванулось навстречу ей, и мы закружились надо льдом, покрытым цветами со звонницами, которые звенели.

– Скорее, скорее в Файнхолл, там ждут нас, – торопила Аманда, и отсчастья у меня то замирало, то взрывалось сердце. Я набирала высоту и парила, я ровно взмахивала крыльями, и мы летели. Аманда не отставала от меня.

Впереди уже сверкал дом, я знала, что это дом Аманды. Тот самый дом!

Я смеялась и кружилась, это я танцевала, но вдруг что-то ударило меня по лицу, и голос Тины закричал, чтобы я не смела так поступать. Она мучила меня, и я поняла, что она очень жестокая. Она изгнала все мои цветы созвонницами, а меня, бабочку, придавила чем-то тяжелым.

О моя огромная белоснежная яхта, отплывающая в ту сторону, гдекаждый дом – Файнхолл, прекрасный дом, где девочка с парализованныминогами посылает в мир не беду свою, а легкокрылую бабочку.

Она опустилась на мое сердце, и с тех пор поселилась в немнепреходящая тоска по дому, где умеют быть счастливыми. Туда и только туда был мой путь, начавшийся с того момента, как меня увезли в горы.

* * *

Я – Аманда, превратившаяся в легкокрылую бабочку. А кто-то плакал и называл меня другим именем, оно мне было знакомо.

– У девочки миновал кризис, – сказали надо мной.

Потом сквозь сумрак проступила комната, цветы оказались рядом в вазе, мое тело перестало быть телом бабочки, я ощутила ноги, но не ощутилакрыльев за спиной.

Я не была Амандой, я была мною.

Надо мной склонялись лица, меня целовали, что-то предлагали есть – это было наваждение из множества лиц. Предстояло узнать, кто были все эти люди.

Мне предстояло, кроме того, сложить цепь событий, которые быобъяснили мне многое. И я затратила немало усилий, связывая в памяти всепроисшедшее в единое целое.

Однако было что-то, что оставалось недоступным моему пониманию.

Губы всех людей были немы для меня, как будто я надела наушники, только вместо музыки отныне я слышала лишь удары собственного сердца.

Тогда я превратилась в тайного, невидимого зверька у своегособственного изголовья, который никогда не дремал, даже когда у него были закрыты глаза и ровное дыхание спящей. Он без устали охотился, вылавливая истину, из которой меня заново рождали на свет, выхаживая после крупозноговоспаления легких, полученного во льдах.

Чаще других я видела возле себя красивое, очень красивое лицоженщины.

Сменяя друг друга, обитатели многочисленных домов, где я скиталась в моей жизни, приходили сложить к ее ногам цветы поклонения еесамоотверженности.

По словам этих людей, это была самоотверженность настоящей матери. Все восхищались этой женщиной.

Двух лиц я не помнила – лица моей матери, умершей, когда мне было пять лет, и лица Тины...

И еще одно лицо было мне незнакомо, когда выплыло в зеркале –бледное, с прозрачными, почти салатового цвета, глазами – лицо убийцы Тины, которая умерла от кровотечения, погубив себя и своего ребенка, спасая меня из ледяной пропасти.

* * *

Когда я открыла лицо, этот человек стоял на пороге и смотрел на меня сверху вниз. Я не могла увидеть его взгляда, съежившись, я ждала, что одним движением он наступит, затопчет, убьет меня.

А он молча спустился, сел на последнюю ступеньку и сидел так, уйдя в себя.

И вдруг во мне прорвалось что-то, я заговорила и не могла остановиться. Я рыдала и все ему рассказывала – о Файнхолле, о всех других домах, о доме Тины.

Прошло сто часов, прежде чем он взглянул на меня и долго так смотрел.

Потом встал, поднял меня с колен, взял за руку и повел по направлению к плато. Автобуса не было, и он продолжал вести меня по дороге. За все это время он не сказал ни одного слова.

Через несколько километров нам встретился автомобиль, мужчинаостановил его, посадил меня и отправил прочь из гор, в которые когда-то увезла меня Тина.

***

Через несколько лет он нашел меня. Было что-то неделимое у нас, мы и не стали это делить. И не стали бежать от случившегося много лет назад, а вместе вернулись в тот дом, стали приводить его в порядок. Это дало нам жизнь, нашу общую жизнь.

Но у нас еще оставалась тоска. Для будущего нужно было победить и ее.

Все лето он трудился над домом, а я посадила вокруг дома цветы.Особенно много там было белоснежных хризантем, которые расцвели осенью.

Наступила поздняя пора осени, мятущаяся, которая приковала нас кунынью. Но еще более печальная участь ожидала ее.

Как старый, облезлый пес, с желтыми в предсмертной тоске глазами, ползла она к подножию гор, за которыми был ледник, и там издыхала.

Ночами ветер рвал её, и клочья долетали до нашего порога. Мне казалось, то же самое происходило с моим сердцем. Это в последний раз, – шептала я себе, бледнея от воспоминаний.

Больше всего на свете я любила теперь этого человека, который строил мне то, что я так рано и мучительно начала искать.

Мы ожидали зиму и надеялись, что её девственная чистота скроетсмятение осени, тоска уйдет безвозвратно, и наши сердца отдохнут, наконец, в тихом счастье.

И однажды утром снег принес нам сияющую безмятежность...

1987 г.


Из цикла «Длинноволосая юность»

ВОЛК, ВОЛК...

Небо и море были вспороты по горизонту алой полосой заката. Краски были яркие и чистые, как у Рокуэлла Кента, я громко сказала об этомсоседним балконам, и все вышли посмотреть фантастическую живопись природы.

Каждодневный ритуал проводов солнца в другое полушарие собирал на берегу всех.

Ежевечерне закат поражал нас неповторимыми картинами: товздымались в небо огненные паруса, то смотрели из туч два огненных глаза, то падал огненный шар в пучину моря.

Поздно вечером холодным светом зажигались фонари на берегу,растворяясь на рассвете вместе со звездами.

Волк жил этажом выше, спал на балконе и по утрам казался спящим в клетке.

В столовой он молча поглощал пищу, перебрасываясь с другом скорее знаками, чем словами, и изредка вскидывал взгляд, высматривая следующее блюдо.

В море он бросался с самого берега, непонятно как уходя в глубину. Ему было лень искать удобное место, и он бросал свое загорелое напружиненное тело в песок у самой лестницы, куда никто другой не ложился.

Это был молодой и сильный зверь. В лифт, к лестницам, в кресло онбросался так же, как в волны.

Я жадно смотрела, наблюдала, прорезаясь в его взгляде, как в отблеске молнии.

Все остальные люди были отдыхающие. Среди них были известныеактеры и режиссеры, издатели толстых журналов, журналисты-международники, советники Министерства иностранных дел, теннисисты и шахматисты смировой известностью.

Этот пансионат, предназначенный для кинематографистов ижурналистов, вбирал в себя не только столичный творческий народ, но и тбилисцев, взимавших дань за территорию солнечной Пицунды.

Здесь, как и всюду, были свои контрасты: наезжавшие в изолированные одноэтажные коттеджи с громким гулом секретности семьи членовсоветского правительства и – гримерши, костюмерши, попадавшие сюда, как правило, исключительно случайно.

Или – великие актеры, сражавшие наповал обслугу своим обаянием и скромностью, и – дамы тбилисского света, которые с особым шиком меняли по несколько раз на дню одежды и застывали в величественных позах вхоллах с видом на море.

Творцы и создатели, оторвавшись от своего прекрасного и напряженного труда, самозабвенно отдавались морю и солнцу, играли в пинг-понг, большой теннис, бильярд, удили рыбу, смотрели кинофильмы, собирались застоликами приятными и нешумными кампаниями, то есть, как было принятоговорить среди них, отдыхали «совершенно очаровательно».

Волк был Волк. Жил в номере, питался в столовой, лежал на пляже –красивый, затаившийся хищник, проникший через дыру, открытую длятбилисцев.

Я не искала этого мира, стоя в маленьком аэропорту родного города вполучасе лету к морю, имея для недельного отдыха голубое платьице,изумрудный сарафан с драконом и немецко-русский словарь на 80 тыс. слов, который намеревалась подкладывать под голову на пляже, чтобы этой осенью сдать кандидатский минимум в аспирантуре на отделении теле-радиожурналистики Московского университета.

В холле металась крошечная, как эльф, кудрявая дикторша местноготелевидения с путевкой, которую выбила с большим трудом и которая теперь из-за отсутствия ее подруги, известной танцовщицы, горела в ее руках синим пламенем.

Увидев моих родителей, провожавших меня, она вцепилась в нихнамертво, обрадовав пансионатом со сверхприличными условиями, снимая темсамым камень с их душ от моего путешествия в неизвестность.

Не искала я и Волка. Каждую весну я наблюдала одно и то же в баре моего московского министерства, где служила в рекламе. Я зримо видела, как к столичным девицам подкатывала волна и несла их к морю, к пылкой и краткой любви кавказцев в жареве пляжей, в прохладе номеров и ресторанов, к буйству душ и тел.

Вкушая пирожное – эклеры, они предвкушали Юг, прелесть которогонаучились вырывать у серой монотонности жизни как спортивную победу.

Там, где начиналось южное солнце, был мой дом, и великая истина вбита в сознание, что берег Черного моря – не место для настоящей любви, которая определяет для девушки всю ценность жизни.

И я испытывала лишь презрение к девицам, имевшим характерычувственных бойцов, способных побеждать в себе конец сезона, сворачивать кипящие радости, чтобы следующей весной лечь на новую волну.

Фрейд был непризнанным на моей родине философом, ему, как и персам царя Дария на белых слонах, не суждено было пройти, в древнее горнило Дарьяла, чтобы занять почетное место среди наших исконных старейшин, откуда исходят все великие истины, заполняющие незримый багаж наших предубеждений, вручаемый сотням таким, как я.

И если Бог наказал меня, то не за гордыню или презрение к жрицамлюбви у моря, а за то, что упрямо рвусь к тому, чему нет места ни среди законов отрицания, ни среди беззакония соглашательств. Не зная сама, чего ищу, я храбро шла навстречу волчьим законам любви.

И вот теперь я без отдыха охотилась за Волком, безоружная, безкапкана. Но, пойманная им сама, таскала на шее обрывок шнурка от ошейника со старинной монеткой и была похудевшая, чудом загоревшая, при моейбезотносительности к пляжу, с голодным светом в глазах, если в них не отражался готовый к прыжку в сторону Волк.

Он меня щадил, можно сказать, даже тщательно оберегал от себя же. Я сидела словно на пьедестале, поднятая им на высоту, спустив оттуда ноги, и тихонько плакала от невозможности что-либо изменить в этом поединке со зверем.

Мы оба были кавказского происхождения, и он, к своей чести, не имел намерения перейти ни одну из дозволенных граней по отношению «к своей», а на большее – любовь – он и не рассчитывал.

Старухи, бывшие балерины, сидевшие между нами в столовой, наводили на него лорнеты праздного любопытства, и он мелькал в них, притаскивая очередную жертву для вечернего заклания, шокируя старух.

Каждое утро за завтраком они, как на педсовете, подробно обсуждали его вчерашнее поведение. У них была цель отвратить меня, хорошую девочку, от него, интересного, но опасного.

По этой причине они не могли быть равнодушными к нему. Это тоже было охотой на него.

Я же ни разу ничего не заметила. Волк был осторожным илиблагородным хищником, если такой парадокс уместен.

Поначалу, не разобравшись в его коварстве, я спокойно проводилавечера в пустом номере, заучивая немецкие слова из общественно-политической лексики. Я пропускала фильм за фильмом, идущие в кинотеатре нашегопансионата, где режиссеры и актеры были рядовыми зрителями своих жефильмов, и наблюдать их собственную реакцию иногда было довольно забавно для окружающих.

Когда, наконец, я взбунтовалась, он меня вмиг усмирил, сказавубедительную гадость о фильме. Тот вечер я тоже просидела в своем номере,потому что Волк исчез еще на закате. Это было необъяснимо – наша связь,принявшая с самого начала такую форму.

Начало было положено в баре на территории пицундского «Интуриста», где в ту пору были в основном западные немцы, чехи и немного поляков.

Тот, кто сидел рядом, извлек меня, плачущую, из будки междугородного автомата, где я узнала, что опоздала на экзамен, потому что не успела сделать перевод книги по телевидению, а значит, все откладывалось до следующей весны. Потрясение мое имело ту основу, что в моей жизни ничто непроисходило, не сдвигалось – был полный штиль молодой жизни, как во сне, когда ты бежишь из всех сил, оставаясь на одном и том же месте.

Но тот мир, в который я попала, каждое утро включал парад звезд под моей лоджией: дамы в ультрамодных туалетах, бывшие по ту и эту стороны экрана, звезды с детьми, с мужьями, с любовниками, за завтраком, во время вечернего променада у моря... Все это было круговой панорамой, к которой, как в стереокино, не стоило протягивать руку, чтобы установитьэфемерность. И в то же время это был самый живой фильм вокруг меня.

Прыжок Волка был откуда-то из-за моей спины, при этом он успелрезануть меня взглядом, осушить бокал сока, бросить на стол ключи от общего номера с другом и исчезнуть.

Я запомнила быстрый режущий взгляд серых глаз, фосфоресцирующих в темноте подвального бара, и короткую шерсть на голове.

Это было одно мгновение, мы продолжали сидеть с его другом, укоторого улыбка, как оказалось, никогда не сходила с лица, даже во время еды.

Оставшись сидеть в волнах поднявшейся светомузыки, я, тем не менее, перестала вовремя отвечать на вопросы, видеть что-либо вокруг, ощущать себя.

На следующий день после нашей короткой встречи в баре из укрытия с замиранием сердца я наблюдала, как Волк рыскал по пансионату, пока не напал на мой след. Случайно пройдя по его следу, я услышала, как в холле компетентная дама из столичной элиты заметила:

– Этот никому не известный юноша являет собой тот редкий тип мужской красоты, перед которым женщине трудно устоять.

В ответ последовало резюме, что женщина и не должна устаивать перед таким красивым южанином на берегу лазурного моря – и смех дам, много отдыхавших на море.

Волк, найдя меня, стал скромно рассказывать свои сказки, настоящие сказки-притчи, из которых самой мудрой была сказка о Герцоге и Картошке, которую герцог любил. В свою очередь, он просил меня читать свои стихи, и между нами установились волнующе-доверительные отношения, что– то высокое, о чем Волк сказал примерно следующее:

– Красная Шапочка, я – Волк, но не хищник, а философ, и в такомдостойном качестве жду, что ты привнесешь в ту сказку, которую мы создадим с тобою вместе, свою прелесть и нежность.

На что моя дикторша, с которой мы жили в одном номере, сочланеобходимым заметить, что на побережье моря, в неге песка и волн – это поистине удивительный и редчайший вид соавторства.

Волк, проигнорировав слова белокурой красавицы, бросил мнеободряюще:

– Мы напишем с тобой сказку, – и исчез так же внезапно, как и появился.

Дикторша, чувствуя по старшинству некую ответственность перед моим причастием в мире сказок, продолжила линию человека, тоже немалоотдыхавшего на море:

– Волк, может быть, и философ, но в самое ближайшее время вынужден будет сбросить с себя шкуру мыслителя и остаться в нижнем бельезаурядного соблазнителя. И поверь, моя девочка, никто на морском отдыхе не ищет идеи большой любви, которую ты готова заложить в свою сказку, как дрожжи в тесто.

Она наставила на меня свои вдруг ставшие печально-мудрыми глаза, умевшие застывать на телевизионном экране без моргания, как у сфинкса, и на следующее утро приняла решительные меры – спрятала меня в женском монастыре нудистского пляжа в конце владений пансионата.

Но частокол из голых тел не мог прикрыть моей стыдливой души, мне казалось, монахини слишком откровенно взывали к мужчинам, лежавшим неподалеку, потому что вдруг начинали, как удивительное растение, тянуться к солнцу, вскакивая вовсеувидение.

Шокированная вкусом моей дикторши к антисоветскойэкстравагантности, я бежала в глубину нашего номера. Выйдя из повиновения дикторше, я заслужила от нее упрек – если я так стра



       
Knihkupectví Knihy.ABZ.cz - online prodej | ABZ Knihy, a.s.
ABZ knihy, a.s.
 
 
 

Knihy.ABZ.cz - knihkupectví online -  © 2004-2018 - ABZ ABZ knihy, a.s. TOPlist